Во времена моего детства книги были священны. А художественное слово имело вес. Разве что сочинения крупных партийных деятелей не вызывали у библиофилов дрожи и ощущения, что прикасаешься к святыне. У нас дома хранились и Ленин, и Сталин в много- многотомных собраниях, и даже несколько книжек Брежнева имелось. Тома сочинений политических лидеров стояли на полках, лежали в шкафах. Они остались от дедушек и бабушек, убежденных коммунистов. Все в семье читали помногу. И домашнюю библиотеку я изучил от корки до корки. Я не отдавал себе отчета, между тем, семья (после исчезновения биологического отца, ставшего недоразумением прошлого) была очень интеллигентной.
Осознание, насколько интеллигентные люди меня воспитали, пришло гораздо позже, когда у одной красивейшей девушки в гостях я увидел, как ее мама (жуткий монстр) расставляет книги – по размеру и по цвету. «Шоб было красиво», - поделилась эта страшная женщина. Простое, незамутненное интересом к книгам, мещанство так поразило меня, что я долго размышлял о том, имеет ли право человек заниматься украшательством своего жилища книгами, или это – вопиющее надругательство над самим смыслом печатного слова? И пришел к выводу, что не имеет.
Тем, кто так любил книги все детство и юность, сегодня сложно ужиться с представлениями молодых, что электронная книга – это лучше, чем бумага, ведь она вмещает сотни томов. Книга перестает в наше время нести сакральный смысл. Она уже – не священный предмет, не артифакт. И с полок в интеллигентных домах книга постепенно перемещается в букинистические магазины. Скоро и вовсе наступят времена, когда бумажная книга окончательно сделается раритетом. Ее будут держать в доме разве что коллекционеры древностей, утонченные ценители старины.
Я помню, как пахли библиотечные книжки во времена моего детства. Их в буквальном смысле зачитывали до дыр. Особенно популярных авторов, пишущих, в основном, детективы и фантастику. За ними в библиотеке выстраивалась очередь. Священные текстовые реликвии переходили из рук в руки - до тех пор, пока окончательно не разваливались. Но и тогда их переплетали, и снова выдавали на руки. Даже если страниц не хватало. А такое случалось довольно часто.
В одной из книжек я однажды обнаружил вклеенный клетчатый листок. На нем от руки аккуратным почерком был переписан текст с вырванных страниц – библиотекарша позаботилась о читателях. В этот момент меня осенило. Если я не могу купить любимую книгу (а они были жутким дефицитом), значит, я могу книгу переписать. Всю следующую неделю я аккуратно переносил в тетрадку интереснейшую повесть, написанную для подростков. Тетрадка вскоре закончилась, и я взял другую. Повесть заняла целых четырнадцать тетрадей. Я склеил их между собой – получилась книжка.
- О, - сказал Серега, - дай почитать.
Я дал ему собственноручно созданный фолиант, ощущая гордость первопечатника… Но Серега мои труды не оценил. И рукописную книгу вскоре вернул.
- Пишешь неразборчиво, - проворчал он, - ничего не понятно.
Я расстроился. Конечно, каллиграфия не была моей сильной стороной, но при этом я очень старался.
Взявшись переписывать другую книгу, я задался целью писать разборчивее. Но новый текст Серегу тоже не устроил: «Опять ничего не понятно. Глаза сломаешь». Тогда я решил писать печатными буквами. «В конце концов, - думал я, - по-английски мы пишем печатными буквами. Почему бы так же не писать по-русски?»
Задавшись целью, я через три недели переписал довольно крупный роман. Полностью печатными буквами. Серега был в восторге. И долго меня нахваливал по телефону… Потом вдруг стал скрываться. А когда я заводил разговор о своей рукописной книге, пытался перевести тему. В конце концов, я припер его к стенке – и узнал ужасное. Серегин кот, не способный оценить мой труд, разорвал тетрадки в клочки. Мой приятель имел неосторожность оставить «книгу» на кровати.
Это был серьезный удар. Хотелось убить кота. Переписывать книгу заново не хотелось. Я решил, что вместо этого лучше что-нибудь сочиню сам. Мне показалось, этот процесс куда проще переписывания текста из книги.
Я довольно быстро настрочил рассказик, в котором главный герой дает всем тумаков. За ним еще один – про маньяка, гоняющего по парку молодежь. И еще один – в нем людоед приглашает домой девушку, но в процессе их общения выясняется, что она тоже людоед, так что она убивает его и съедает. Рассказы я писал печатными буквами. Все мои творения произвели фурор. Среди одноклассников я тут же получил прозвище Писатель. Рассказы передавали друг дружке, зачитывали вслух. Меня хлопали по плечу и советовали писать еще.
На перемене ко мне подошел тощий парень в очках, пятиклассник, и поинтересовался, слегка заикаясь, не хочу ли я написать что-нибудь для школьной стенгазеты. Писать что-нибудь еще не хотелось, я и так купался в лучах славы. Это нудное занятие - писанина, честно говоря, никогда меня не прельщало.
- Бери «Людоеда», - разрешил я, - печатай.
Через неделю «Людоед» появился в стенгазете. Ученикам младших и средних классов он очень понравился. Завучу – наоборот. Она сорвала со стены газету, гневно скомкала и унесла в учительскую – под громкие негодующие крики тех, кто еще не дочитал.
Снова заикаясь, очкарик попросил меня написать что-нибудь не такое кровавое. Я пообещал, что попробую. И написал рассказ о том, как мы с друзьями купались и ловили рыбу – он дался мне куда труднее остальных текстов...
На сей раз довольны были учителя и завуч – меня даже наградили на пионерской линейке. Но вот все остальные были единодушны, назвав рассказ «дерьмом». Я попытался накрапать что-нибудь еще – но понял, что фантазия моя окончательно иссякла. Как я ни старался, ничего не мог придумать. В голову лезла одна чепуха. Зато о реальных событиях я мог писать бесконечно – километрами строчек. Главное было напрячь память, и не искажать факты, а излагать их так, как я их помнил. Но все эти воспоминания мои приятели полагали чушью, требовали зубодробительных драк, кровавых разборок, на худой конец - фантастики с космолетами и бластерами. А я, увы, не умел изобретать подобные нереальные сюжеты, и не способен был вживаться в выдуманные обстоятельства. Так что писанину я забросил на долгие годы. И вернулся к ней уже в зрелом возрасте - когда почувствовал, что хочется высказаться. И главное, есть что сказать.
Я ходил в библиотеку два раза в неделю. Как правило, в понедельник и четверг. И брал каждый раз по три книги. За несколько дней я успевал их прочесть. Читал запоем, всегда и везде: дома, за секретером, в школе на переменах, в автобусе и в электричке по дороге в спортивную секцию, вечером под одеялом, когда мама гасила свет… У меня был крошечный фонарик, который я соорудил из батарейки и лампочки, примотав ее изолентой. С ним я и читал. Мама очень ругалась, застав меня «после отбоя» за чтением.
- Ты себе зрение испортишь, - говорила она.
Но я упорно не желал ее слушать. И зрение не только не испортил, но совсем напротив – укрепил. И даже стал лучше видеть в темноте. Летом на даче в сумерках я отлично различал очертания предметов, когда другие теряли способность ориентироваться. Это умение я сохранил на долгие годы. И однажды оно мне пригодилось… Но об этом позже.
Однажды я шел в библиотеку и услышал, как кто-то кричит:
- Эй, Ёжик!
( Read more... )Начало:
1.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/39601.html 2.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/40439.html3.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/41781.html4.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/44259.html5.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/46357.html6.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/46979.html7.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/47942.html8.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/48457.html9.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/49740.html10.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/50640.html11.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/50999.html12.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/52916.html13.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/54264.html14.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/54497.html15.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/54678.htmlx.
http://sociopat-dairy.livejournal.com/31102.html (Не в основном тексте - "Валька")
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
